GeoSELECT.ru



Литература : русская / Реферат: Проблема эмансипации в русской и европейской литературе 19 века (Литература : русская)

Космонавтика
Уфология
Авиация
Административное право
Арбитражный процесс
Архитектура
Астрология
Астрономия
Аудит
Банковское дело
Безопасность жизнедеятельности
Биология
Биржевое дело
Ботаника
Бухгалтерский учет
Валютные отношения
Ветеринария
Военная кафедра
География
Геодезия
Геология
Геополитика
Государство и право
Гражданское право и процесс
Делопроизводство
Деньги и кредит
Естествознание
Журналистика
Зоология
Инвестиции
Иностранные языки
Информатика
Искусство и культура
Исторические личности
История
Кибернетика
Коммуникации и связь
Компьютеры
Косметология
Криминалистика
Криминология
Криптология
Кулинария
Культурология
Литература
Литература : зарубежная
Литература : русская
Логика
Логистика
Маркетинг
Масс-медиа и реклама
Математика
Международное публичное право
Международное частное право
Международные отношения
Менеджмент
Металлургия
Мифология
Москвоведение
Музыка
Муниципальное право
Налоги
Начертательная геометрия
Оккультизм
Педагогика
Полиграфия
Политология
Право
Предпринимательство
Программирование
Психология
Радиоэлектроника
Религия
Риторика
Сельское хозяйство
Социология
Спорт
Статистика
Страхование
Строительство
Схемотехника
Таможенная система
Теория государства и права
Теория организации
Теплотехника
Технология
Товароведение
Транспорт
Трудовое право
Туризм
Уголовное право и процесс
Управление
Физика
Физкультура
Философия
Финансы
Фотография
Химия
Хозяйственное право
Цифровые устройства
Экологическое право
   

Реферат: Проблема эмансипации в русской и европейской литературе 19 века (Литература : русская)




МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ



ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ



КУРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ


УНИВЕРСИТЕТ



Факультет филологический


Кафедра литературы



Специальность: 021700-филология



Выпускная квалификационная работа на тему:

Проблема эмансипации в русской и европейской литературе XIX века



Студентка 5 курса
Данилова Эвелина


Научные руководители

Драчева Инна Борисовна,
кандидат филологических наук, доцент;
Коковина Наталья Захаровна,
кандидат филологических наук, доцент



Курск, 2001 г.
С О Д Е Р Ж А Н И Е

Введение
Глава 1. Проблема эмансипации в русской литературе
1. Жорж Санд и русская литература
2. Жорж Санд и И.С. Тургенев. Параллели взглядов на проблему
женской эмансипации
3. Женщины в творчестве И.С. Тургенева
Глава 2. Английская литература. Творчество Шарлотты и
Эмилии Бронте
2.1. Биография семейства Бронте
2.2. Взгляды Ш. Бронте на женскую эмансипацию и их освещение
в романе «Джейн Эйр»
2.3. «Грозовой перевал» Эмилии Бронте. Героини в романе
Заключение
Примечания
Библиография

В В Е Д Е Н И Е

Проблема эмансипации женщины входит в русскую жизнь и в литературу в
30-40-е годы XIX века. Сначала женщина заявила о своей воле любить того,
кого велит ей сердце, затем отстаивала свои права в семье, а вскоре на
первый план вышла и потребность активного участия в общественной жизни,
освоения новых профессий.
Но прежде, чем использовать термин «эмансипация», следует дать его
определение исходя из корневого значения этого слова. В латинском языке
слово «emancipare» означает:
1) освободить сына от отцовской власти и этим объявить его
самостоятельным;
2) формально отказываться от чего-либо, отчуждать, уступать.
Если мы обратимся к «Толковому словарю живого великорусского языка»
В.И. Даля, то найдем следующее определение:
«эмансипация – освобождены от зависимости, подчиненности; полная воля,
свобода».[i]
Корень слова «эмансипация» можно истолковать как «освобождение от
определенной роли». Почти в течение целого столетия эмансипация «притязает»
на роль активного элемента: подверженные дискриминации, в первую очередь
женщины, требуют права освобождения от навязанной им роли. Они хотят сами
взять то, что им не передают добровольно. Для нас понятие «эмансипация»
означает в самом широком смысле попытку человека освободиться от круга
обязанностей, которые противоречат его индивидуальным потребностям. Это
относится не только к женщинам, но и к мужчинам.
Если исходить из того, что с давних пор сложившийся образ мужчины
(сильный, отважный, находчивый) устарел точно так же, как и образ женщины
(нежной, чувствительной, беспомощной), то эмансипация – это общая для
мужчины и женщины задача. Задача, которая может быть решена только
объединенными усилиями мужчин и женщин, ибо каждый в отдельности потерпит
поражение в борьбе за свое освобождение.
Темой нашего исследования стали вопросы эмансипации женщин в русской и
зарубежной литературе XIX века, т.к. процессы, связанные с активной
жизненной позицией женщин, были едины для всей европейской жизни.
После Французской революции среди просвещенного дворянства растет
интерес к демократическим идеям, и в частности к вопросу о положении
женщины. В дворянских салонах дамы делаются заметными благодаря своей
образованности, уму и активности. В это время в России широкую популярность
получает романтическая литература, и особенно произведения Жорж Санд, где
идеи просвещения, а также эмансипации женщин были определяющими.
Но пока литература еще не могла овладеть предметом и ограничивалась
отдельными чертами, которые все еще не объясняли достаточно данный вопрос.
Так Александр Добряков вследствие толков о женском вопросе выбрал эту
тему для своей диссертации. Но он ограничился одним периодом –
домонгольским. В 1850 году таким же исследованием занимался Виталий
Шульгин. Он наметил целую программу истории русской женщины, указал главные
периоды этой истории. Добряков же свое исследование о русской древней
женщине разбил на четыре рубрики: женщина-язычница, христианка, раба и
женщина былин. Он рассматривал жизнь княгинь и главным образом с точки
зрения христианской. В заключении он изображает следующую идиллическую
картину:
«Развитие жизни семейной характеризует христианское русское общество.
Центр, около которого вращается эта жизнь, - женщина. Она является там как
нежная сестра, преданная супруга, пекущаяся и глубоко уважаемая мать. Свою
вещую силу язычества она заменила глубокою верою в святыню новой религии,
вместо физической силы обнаруживает великую силу нравственную, которая дает
ей господство в семье, и она та же нежная мать, только в еще более мягких
формах».[ii]
Как видно из приведенного отрывка исторического исследования А.
Добрякова, это было слишком одностороннее толкование о роли женщины.
Поэтому взгляды и представления, связанные с так называемым «женским
вопросом», постоянно развивались и углублялись. Социальные реформы
принесли с собой пропаганду ценностей буржуазного общества:
самодостаточность личности и разума, правовая защищенность гражданина, труд
как средство достижения личного успеха и общественного процветания.
Женский вопрос в России с новой силой вспыхнул в связи с отменой
крепостного права. Лучшие люди страны заговорили о целом мире привычек и
обычаев, рожденных этим правом. «Тут, - писал Кропоткин, - было презрение к
человеческой личности, деспотизм отцов, лицемерное подчинение со стороны
жен, дочерей, сыновей».
Традиционный образ жизни русской женщины из дворянского сословия уже
не удовлетворял многих его представительниц, и они пытались найти себя в
каких-либо сферах общественной деятельности.
Во второй половине XIX века широкое хождение получили демократические
идеи. Звучали требования освободить общества от бремени патриархальных
структур – с точки зрения радикальной интеллигенции, это предполагало не
только устранение существовавших классовых различий, но и отмену тогдашней
системы взаимоотношений между полами. Так, по убеждению влиятельных
леворадикальных публицистов, таких как Н.Л. Михайлов или Н.Г. Чернышевский,
воспринявших идеи ранних французских социалистов, освобождение общества
было возможно только при условии полного освобождения женщины от оков
традиционной семьи.
Если немногочисленные русские писательницы первой половины XIX века
довольствовались тем, что с обличительным пафосом рисовали трагические
женские судьбы, то жизнь уже являла примеры, когда женщина пыталась
практически вырваться за черту господствовавших условностей. И одна из
наиболее примечательных – жизнь одной из самых читаемых писательниц 40-60
годов – Авдотьи Панаевой, вышедшей из актерской семьи. Избрать свой
собственный путь, путь женщины, самостоятельно строящей свою жизнь, ей,
несомненно, помогли те представления, которые царили в среде столичной
художественной интеллигенции. И в быту, и в своих литературных
произведениях Панаева отстаивала идею, согласно которой личная свобода
женщины и уважение к ней со стороны мужчины являются необходимыми
предпосылками «подлинной» любви и взаимности, чуждых узаконенным брачным
узам, строившимся на основе материального благополучия и сравниваемым
писательницей с бесчестной самопродажей. В соответствии с этим идеалом
свободного выбора она строила и свою судьбу. Будучи за писателем Панаевым
замужем, она полюбила его друга, Некрасова, и стала его гражданской женой,
причем все трое продолжали жить под одной крышей и совместно работать.
Наиболее же глубокое и полное развитие женская тема получила в
творчестве современника Панаевой, одного из ведущих представителей
критического направления в русской литературе – Н.Г. Чернышевского. Его
вышедший в 1863 году воспитательный роман «Что делать?» в течение
десятилетий оставался своего рода «библией прогресса» для молодости,
искавшей новых путей, и многие строили свою жизнь сообразно с идеями этой
книги.
Чернышевский рисует образ идеального общества будущего, которое
построено на принципах личной заинтересованности, социально
ориентированного разума и коллективной организации жизни – общества, где
каждый сможет жить в соответствии со своими запросами. В этом мире сбудутся
порывы героини романа – Веры, которая, полагая, что женщина в целом более
высоко организована, нежели мужчина, утверждает, что в сфере духовной она
оттеснит мужчину на второй план, как только будет покончено с господством
грубой силы.
Н.Г. Чернышевским предполагается 2 способа обновления: через
альтернативную общепринятую модель личной жизни и через конспиративную
борьбу против самодержавия.
В своем романе Чернышевский не просто развивает туманные теории,
покоящиеся на идеях материализма, и раннего социализма, в его произведении
показан новый дух времени, благодаря чему оно и пользовалось столь
легендарной популярностью. Прообразом Веры была Марья Александровна
Обручева, родившаяся в 1834 году в семье тверского помещика, отставного
генерала. Чтобы вырваться из-под родительской опеки и получить возможность
заниматься изучением медицины, она вступила в фиктивный брак с бедным
студентом-медиком Петром Ивановичем Боковым. Впоследствии Марья
Александровна полюбила друга Бокова, известного петербургского профессора-
физиолога Сеченова. Некоторое время все трое жили в одной квартире, что
вызывало многочисленные пересуды.
Какова же историческая оценка активности женщин в России, их
общественного пробуждения? Это – включение женщин в профессиональную
деятельность, в политику и возникновение организованного женского движения.
В области образования и науки движение русских женщин за свою
эмансипацию не только воспроизводило аналогичные процессы в Западной
Европе, но и в определенных моментах могло служить образцом для последних.
Справедливой представляется оценка движения российских женщин, данная
английским историком Линдой Эдмондсон: «…это женское движение, если судить
по его воспитательному значению, могло бы с достаточным основанием
претендовать на авангардную роль в Европе в целом».
Литературная борьба вокруг женского вопроса была неотъемлемой частью
борьбы за такие вещи, как земля и воля для крестьян, социальное и
политическое равенство для всех граждан, полноценная, автономная,
освобожденная от административной опеки общественная жизнь.
В своей рецензии «Моя судьба. М. Камской» (1863) М.Е. Салтыков-Щедрин
писал: «…женщина, так сказать, фаталистически осуждена делать то, что ей не
хочется, молчать, когда она чувствует желание говорить, говорить, когда она
не имеет к тому ни малейшего поползновения; одним словом, осуждена
соблюдать приличия, т.е. кривляться».[iii]
Фурье писал: «Степень эмансипации женщины есть естественное мерило
общей эмансипации». И потому мы не можем не согласиться с Тургеневым,
который утверждал: «Блестящее будущее за тем народом, который поставит
женщину не только наравне с мужчиной, а выше его». Такое отношение к этим
проблемам характерно для всего творчества Тургенева. Поэтому анализу его
произведений мы уделили особое внимание.
Понимание же общности обозначенных проблем для русской и европейской
литературы предопределило интерес к творчеству Жорж Санд и сестер Бронте.
Произведения этих писательниц активно переводились на русский язык и стали
фактом культурной жизни России. Нам предстоит понять явление «эмансипации»
как в его истоках, так и в социальных, нравственных, психологических
последствиях, в художественном осмыслении.


Глава 1. Проблема эмансипации в русской литературе


1.1. Жорж Санд и русская литература

Проблема эмансипации женщины раскрывается во многих лирических и
прозаических произведениях А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, Н.А. Некрасова, в
творчестве которого она приобрела свое настоящее социальное звучание.
Особенно остро вопрос о правах женщины, ее месте в обществе встал в русской
литературе 40-х годов XIX века, что связано прежде всего с развитием
натуральной школы. Натуральная школа осознала один из важнейших лозунгов,
выдвинутых утопистами школы Сен-Симона: «Не может быть общество свободно,
если в нем не свободна женщина». Проблема эмансипации превращается в
важнейшую тему.
Натуральная школа не избирала экзотических героинь из
аристократического мира, избегала идеализаторских концовок, предпочитая
изображать тихий ужас повседневности, реальное течение жизни, не обременяя
сюжет общественно-социальной сущностью изображаемого события. От этого
критицизм обличений возрастал, тема эмансипации женщины еще органичнее
сливалась с социальными темами.
Такой, например, вполне оригинальный подход к теме женщины мы находим
в «Сороке-воровке» А.И. Герцена. Здесь, как и в «Лукреции Флориани» Ж.
Санд, говорится об артистке, но тема повернута совершенно иначе. Герцен
сумел несколько необычный сюжет раскрыть в плане ужасной крепостнической
действительности, наполнить свой рассказ подробностями поместного быта.
Читатель всецело ему верит: так было, только так и бывает в самой жизни.
Автор прекрасно чувствует всю новизну прямой постановки вопроса об
эмансипации женщины и поэтому высокохудожественному рассказу артиста о
несчастной судьбе крепостной девушки, игравшей в спектакле роль Анеты,
предпосылает введение: разговор между западником, славянофилом и европейцем
на тему, почему в России нет хороших актрис. Все три собеседника путаются в
тонкостях вопроса. Славянофил ответил в духе своей патриархальной доктрины:
«У нас нет актрис потому, занятие это несовместно с целомудренною
скромностью славянской женщины, она любит молчать». Оба его собеседника не
удовлетворены решением. Одному теперь ясно, почему теперь в России мало
актрис: в ней зато много танцовщиц. Другой объясняет это тем, что актрис
заставляют представлять такие страсти, которых они никогда не испытывали.
Все трое скользят по поверхности. Рассказ вошедшего актера о судьбе
крепостной артистки потрясает. Он дает ясный ответ на все вопросы: главное
зло в крепостном праве, оно давит и уничтожает богатые задатки в народе.
Когда актер окончил свой рассказ, в гостиной воцарилось молчание. Только у
славянофила, совершенно забывшего свои благочестивые наставления,
вырывается: «Все так… но зачем она не обвенчалась тайно?..»
В более широком масштабе вопрос о судьбе героев и героинь Герцен
поставил в романе «Кто виноват?». Здесь создан образ смелой и независимой
женщины – Любоньки Круциферской. Плебейское происхождение, непосредственная
зависимость от бытовых отношений, свойственных крепостническому укладу,
рано закаляют ее волю. Она «тигренок», который скоро узнает свою силу.
Поэтому справедливым будет замечание, что роман «Кто виноват?» - наиболее
яркий роман 40-х годов об эмансипации, связывающий этот вопрос со всей
совокупностью общественных обстоятельств, закабаляющих женщину. Любонька
проведена по трем кругам испытаний (Негровы, Круциферский, Бельтов),
показана в росте и движении, хотя Герцен, как трезвый реалист, указал
точные границы ее активности, зная возможности времени. Общественное
поприще для женщины откроют только 60-е годы.
Картина литературной жизни России сороковых годов будет неполной без
учета того огромного влияния, которое оказывала на писателей натуральной
школы Ж. Санд. Это обусловило наш интерес к творчеству французской
писательницы.
В очерке «За рубежом», напечатанном в январском номере «Отечественных
записок» за 1881 г., Салтыков-Щедрин отличал огромное воздействие в 1840-х
годах на него и его единомышленников «Франции Сен-Симона, Кабе, Фурье, Луи
Блана и в особенности Жорж Занда» и писал: «Оттуда лилась на нас вера в
человечество, оттуда воссияла нам уверенность, что «золотой век» находится
не позади, а впереди нас…»[iv].
В мае 1832 года в Париже выходит роман «Индиана», который, несмотря на
обилие романов, наводнивших в то время книжный рынок, привлекает большое
внимание. «Раскрыв книгу, мы тотчас почувствовали себя в действительном,
живом, нашем мире… Невольно начинаешь чувствовать симпатию к этой книге,
глотать ее страница за страницей, извиняя ее несовершенства и странный,
неправдоподобный конец, и даже советовать другим под властным впечатлением
чувств, которые она возбудила: «Вы читали «Индиану»? – говорили мы друг
другу. – Прочтите!».[v] Так писал Сент-Бев через несколько месяцев после
появления «Индианы». Интерес к роману усиливался еще и тем, что автором
его, подписавшимся псевдонимом Жорж Санд, была женщина, которая носила
мужское платье, курила трубку и, оставив семейный очаг в Беррийской
провинции, жила в маленькой парижской квартире на семь франков за столбец,
которые получала за статьи в «Figaro». «Индиану» приветствуют люди разных
взглядов, а Г. Планш находит возможным сравнить Жорож Санд с мадам де Сталь
и даже отдает предпочтение автору «Индианы». Шатобриан после прочтения
романа «Лелия» говорил, что Ж. Санд станет «лордом Байроном Франции».[vi]
Белинский назовет Жорж Санд «гениальной женщиной», «первой политической
славой современного мира», «Иоанной д’Арк».[vii] Появление Ж. Санд в
литературе было свидетельством важных перемен, которые произошли в ее
сознании под воздействием общественных процессов того времени. Жорж Санд –
это псевдоним Авроры Дюдеван. Эти два имени относятся к разным периодам
бытия этой женщины. Между ними – рубеж, воздвигнутый общественными
переменами, узлом которых стала Июльская революция 1830 года.
Аврора Дюдеван была замужем за Каземиром Дюдеваном, но брак оказался
не из счастливых. Главное, что характеризовало молодую женщину в этот
период, - это ее стремление обеспечить себе независимость. События в Париже
позволяют ей сделать такой шаг, как уйти от мужа, и 4 января 1831 года она
уже находится в столице Франции, где начинает работать в газете Делатуша
«Figaro».
Так Жорж Санд вступает в новый период своей жизни, столь непохожий на
ее мирное прозябание в провинции. Влияние новых времен запечатлелось в
судьбе многих известных женщин той эпохи. Но перемены в жизни Ж. Санд в
начале 30-х годов еще поразительней: с пассивностью покончено, «свобода»
ничего не делать и ни за что не отвечать отвергнута как состояние
зависимости и рабства; этой «свободе» приказывать домашней прислуге она
предпочитает необходимость трудиться, так как это вместе с материальной
самостоятельностью дает действительную свободу выбирать и решать самой за
себя. Начинается активная литературная и общественная деятельность Ж. Санд.
В годы Реставрации разрыв Ж. Санд с мужем и переезд в Париж были бы
просто скандалом и преступлением против нравственности. В Париже 1831 года
это воспринимается как освобождение личности. Чтобы женщина решилась на
подобный поступок, понадобилось такое событие, как Июльская революция,
которая при всей ограниченности своих политических результатов
способствовала принципиальному обновлению нравов. Именно таков смысл
замечания самой Жорж Санд о том, что в Париже «господствует свобода если не
общественная, то по крайней мере индивидуальная».[viii]
Проповедникам новых религий и общественных реформ на более или менее
продолжительное время удается привлечь слушателей, читателей и даже
сочувствующих. Особое любопытство вызывают сен-симонисты, которые не
ограничиваются декларациями и переходят к практическому осуществлению своих
взглядов.
Приближению «органическлй» эпохи, по мнению сен-симонистов, мешает
существующее в обществе неравенство. Уничтожение сословных привилегий еще
не решило этого вопроса, так как свобода по-прежнему остается привилегией
небольшой части общества.
«Человек является свободной силой только при условии, если эта сила
приведена в гармонию с другими свободными силами, которые существуют на
земле,»[ix] - говорит Леру. Если же в обществе остаются элементы, лишенные
прав, и, следовательно, несвободные, то такое общество в целом не может
быть свободным. Даже в среде «аристократии богатства» (т.е. буржуазии),
которая теперь пользуется всеми привилегиями, нет справедливого
распределения прав, и «социальным индивидуумом» до сих пор остается лишь
мужчина. Поэтому сен-симонисты требуют полной эмансипации женщин,
утверждая, что они являются продолжателями христианства, освободившего
женщину от рабства. Вопрос неизбежно упирается в проблему семейных
отношений, которые не только ущемляют права женщины в браке, но и
ограничивают ее социальную роль.
Систематическое изложение сен-симонистских принципов по этому вопросу
начинает Анфантен с августа 1831 года. Каждый индивидуум имеет право на
свое земное счастье и мыслит его в соответствии с собственных характером и
склонностями. Сен-симонистский принцип «реабилитации плоти» требует
безусловного удовлетворения этих склонностей и тем самым противостоит
жесткости общественной морали, построенной на идеале потустороннего
блаженства. Анфантен различает два типа людей: с постоянными и изменчивыми
чувствами. Основой брачного союза может быть только чувство, а
следовательно, необходимо допустить наряду с традиционным «постоянным
браком» последовательную полигамию, в осуществлении которой обе стороны
равноправны. Предоставление женщине и мужчине одинаковой свободы в
заключении и расторжении брака, по мысли сен-симонистов, должно положить
конец «узаконенной проституции», на которой в современном обществе
построены брачные отношения – этот «чудовищный союз», заключаемый из
материального расчета и вопреки чувствам. Спасение от этого зла – в
освобождении женщины. Униженная христианством как воплощение материального
и, следовательно, дьявольского начала, а в религии сен-симонистов свободная
и равноправная, женщина поднимается до уровня мессии, с которым связаны
мечты о земном счастье.
Вопрос об эмансипации женщины стал роковым для сен-симонистской
общины, так как вызвал внутри нее раскол. Базар, усомнившись в
необходимости полигамии, на которой настаивал Анфантен, в ноябре 1831 года
вышел из общины. Кресло, которое он занимал, председательствуя вместе с
Анфантеном на собраниях общины, теперь пустовало в ожидании папессы,
которая должна была разделить власть с «верховным отцом» сен-симонистов и
произнести свое суждение по вопросу о моногамии, решив таким образом судьбу
общины и общества. Так в союзе двух «верховных отцов», взявших на себя
миссию преобразовать и этим спасти цивилизацию, одно из мест
предоставляется женщине, которая и должна спасти мир.
Сочетание мистицизма и скандальных нравов вызвало большие сомнения в
серьезности всей сен-симонистской кампании. Разорение и крах общины
завершили участившиеся празднества в доме на улице Монсиньи. Они привлекли
значительно больше любопытства, чем сочувствия, а Женщина, которую
призывали сен-симонисты, так и не явилась, хотя любительницы веселья и
приключений не отказали себе в удовольствии побывать на балах, где
излюбленным танцем был головокружительный вальс.
В 1831 году Ж. Санд высказывает оценку, вполне совпадающую с
распространенным мнением о сен-симонистах. «Я вижу в этом лишь
неосуществимое заблуждение, и всеобщее мнение уже осуждает его. Папесса у
них – лишь для того, чтобы демонстрировать свое платье из небесно-голубого
бархата и боа из лебединого пуха. Все это несерьезно!»[x] - пишет она в
феврале 1831 года.
Это замечание Ж. Санд имеет отношение прежде всего к внешней,
обрядовой стороне сен-симонизма. Что касается существа самих идей, то с
ними она еще не познакомилась основательно. Вспоминая о времени работы над
«Индианкой», Ж. Санд пишет в «Истории моей жизни»: «Я не была сен-
симонисткой, я никогда ею не была, хотя по-настоящему сочувствовала
некоторым идеям и некоторым лицам из этой секты, но в то время я их не
знала и не была под их влиянием».[xi] Тем не менее поиски Ж. Санд и сен-
симонистское движение идут в общем русле борьбы за освобождение человека.
Вся атмосфера парижской жизни этих лет была насыщена идеями свободы,
которая представлялась не только залогом будущего благополучия и
национального престижа страны, но также средством утверждения прав
личности, попираемых догмами религии и социальными традициями. Первый шаг к
самоутверждению заключался для Ж. Санд в решении «женского вопроса»,
который поднимают и сен-симонисты. При всей абсурдности идей Анфантена сама
постановка этого, еще никогда так остро не стоявшего вопроса отмечается
современниками как его большая заслуга.[xii]
«Женский вопрос» все больше и больше привлекает внимание и вскоре
выльется в критику законов, касающихся брачных отношений. В этой дискуссии
защитники существующего положения окажутся в явном меньшинстве.
Появившуюся на сцене театра Порт Сен-Мартен драму А. Дюма «Антони»
(май 1831 года) многие истолковывают как защиту принципа свободной любви,
не стесняемой рамками брака. Количество произведений на эту тему все
увеличивается. «Нам неизвестно ни одной пьесы этого периода, которая
защищала бы существующие условия брака. Все единодушно их разоблачают и
желают их уничтожения»,[xiii] - замечает исследователь французской драмы
эпохи романтизма Д.О. Эванс. «Revue encyclopedique» с иронией пишет о том,
что перед этой новой «модой» не могут устоять даже те писатели, чьи
интересы до сих пор касались совершенно других предметов. «Странная вещь!
Антиквар приходит на помощь господину Одилону-Баро в дискуссии по вопросу о
разводе, - пишет автор рецензии на роман Жакоба Библиофила «Развод. История
времени Империи» (1831), - …и до тихих глубин библиотеки эхо трибуны
донесло слово, которое взволновало, наконец, его человеколюбивое рвение и
обратило его к современным проблемам».[xiv] Помимо своего желания,
продолжает рецензент, автор романа оказал плохую услугу сторонникам
современных законов о браке, так как вывод из рассказанной им истории может
быть сделан скорее в пользу освобождения брака от тех формальностей,
которые предписываются ему гражданскими и религиозными законами.
Вслед за критикой семейных отношений начинается полоса бракоразводных
процессов. Количество их растет из года в год, причем лишь в шести –восьми
случаях из ста они возбуждаются мужчинами. Уже в 1833 году «Gazette des
Tribunaux» вынуждена констатировать: «Нет такого зала во Дворце Правосудия,
в котором каждую неделю не происходили бы дебаты такого рода».[xv]
Роман «Индиана» был одним из первых произведений, где поднимается
«женский вопрос». Однако для Ж. Санд он не приобрел еще столь конкретного и
узкого смысла. Он поставлен в более общем плане освобождения личности с ее
естественными чувствами и порывами, подавляемыми законами общества. В
предисловиях к изданиям «Индианы» 1842 и 1852 годов Ж. Санд подчеркивает,
что ее роман не был обвинительной речью против каких-нибудь определенных
разделов законодательства о браке.
«Начиная писать «Индиану», я ощутила очень сильное и своеобразное
возбуждение, какого никогда не замечала при моих прежних литературных
попытках. …Я не была сен-симонисткой ни тогда, ни после, хотя сочувствовала
многим идеям и многим сторонникам этой секты; я не знала их в то время и не
находилась под их влиянием. Единственное, что руководило мною, было ясно
постигнутое, пламенное отвращение к грубому, животному рабству. Я сама
никогда не испытывала подобного рабства, а пользовалась полной свободой.
«Индиана» вовсе не моя история, как утверждают некоторые. Это не жалоба на
какого-нибудь определенного человека, это протест против тирании вообще;
олицетворяя эту тиранию в одном лице, я заключила борьбу в рамки семейной
жизни только потому, что не имела намерения создать что-нибудь более
широкое, чем роман нравов».[xvi]
Еще первые мелкие произведения Ж. Санд, напечатанные в «Фигаро» -
«Прима-Донна», «Девушка из Альбано» - обратили внимание читателей на
начинающего автора главным образом новизной своих тем. Несуществующий еще
тогда женский вопрос впервые и довольно робко выдвигался на страницах этих
рассказов.
Ж. Санд избрала для своих рассказов героинями актрис и их тягу к
искусству, вступающих в конфликт с установлениями буржуазной семьи. Эти
рассказы имели успех, но за вопросами о правах художественных натур исчезал
специфически женский вопрос. В «Индиане» творчески окрепшая Жорж Санд
ставит вопрос об угнетенности женщин в браке во всей его остроте.
«Индиана» - это история человеческого сердца, которое ищет счастья, не
считаясь с общественным мнением, это история страсти, загубленная ложью
современных понятий о благополучии. Представления самой Ж. Санд о счастье
внутренне сближают ее с сен-симонистами. Ж. Санд разделяет, в сущности, сен-
симонистский принцип «реабилитации плоти», и главное, что дорого для нее в
религии, - красота чувств, воплощенная в божественной идее любви. Это
попираемое обществом чувство она оправдывает как выражение закона, силой
которого реализуется принцип гармонии мира. Гармония эта – в единстве и
равенстве всех людей вопреки предрассудкам, порожденным их собственным
невежеством и разъединяющим их на сословия и классы. В этом источник
будущих идей Ж. Санд о социальном равенстве.
«В «Индиане» на сцене выступают проблемы не артистической психологии,
а трагические вопросы повседневной женской жизни. Неужели, если замужняя
женщина несчастна, непонята и чахнет в неподходящем ей браке, неужели ей
нет исхода? – как бы спрашивает автор. Неужели душа ее должна приноситься в
жертву прописной морали, провозглашавшей неразрушимость брака и
«покорность» жены мужу? Неужели лучше лгать и продолжать совместную жизнь с
нелюбимым, недостойным человеком, чем честно и свободно соединить свое
существование с тем, кого любишь?»[xvii] - Теперь эти вопросы и ответы на
них – старые истины и о них смешно говорить. Но «потому эти вопросы и
решены, и перерешены и сданы в архив, что была Жорж Санд и что она
своевременно подняла их и одна из первых повела борьбу против приниженного
и угнетенного положения женщин в браке».[xviii]
Впоследствии и в других произведениях, избрав тему величия женской
души(роман «Валентина»), молодая романистка утверждает идеал семьи,
основанный на сердечной склонности супругов, утверждая. Что следует
разрушать цели ненавистного брака, если он разбивает человеческие сердца.
Позже один из героев романа «Орас» (1841) – Теофиль – воспримет
поэтику любви, утверждаемую Жорж Санд: «Чтобы полюбить, надо сперва понять,
что такое женщина и с какой заботой и уважением должно к ней относиться.
Тому, кто постиг святость взаимных обязательств, равенство полов перед
богом, несправедливость общественного порядка и мнения толпы в этом
вопросе, любовь может открыться во всем своем величии, во всей своей
красоте; но тому, кто пропитан грубыми предрассудками, кто считает, что
женщина по своему развитию стоит ниже мужчины, что дал ее в отношении
супружеской верности отличен от нашего, тому, кто ищет лишь волнений крови,
а не идеала, любовь не откроется никогда».
С появлением «Лелии» (1839) во французской литературе возник образ
сильной духом женщины, отвергающей любовь как средство мимолетного
наслаждения, женщины, преодолевшей множество невзгод, прежде чем избавиться
от недуга индивидуализма, обрести утешение в полезной деятельности.
По мысли Жорж Санд, любовь, брак, семья могут объединять людей,
способствовать их истинному счастью; важно лишь, чтобы нравственные законы
общества гармонировали с природными потребностями человека.
Этические нормы буржуазного общества принижали роль женщины, она
должна подчиниться мужчине. Лелия отрицает этот ложный принцип; обращаясь к
женщинам, она убеждает их сохранить чистоту и гордость в браке. «Им
чересчур много говорят о счастье, которое, возможно, и узаконено обществом:
это ложь! Их заставляют верить, что, встретят в мужьях своих ту же любовь и
верность: это обман! Говорить им надо не о счастье, а о добродетели; надо
научить их в мягкости быть твердыми, в терпении неколебимыми, в преданности
мудрыми и благоразумными».
В 30-х годах Жорж Санд мечтала о реформе брака – закону, превращавшему
замужнюю женщину в безропотное и бесправное существо, она противопоставляла
союз сердец и интеллектов, ревностно оберегающих семейное счастье. Только
что закончился ее бракоразводный процесс, доставивший ей немало огорчений и
унижений, потому ее особенно занимали проблемы семьи. Она согласилась
написать для основанной аббатом Ламенне газеты «Ле Монд» ряд
публицистических статей, посвященных женскому вопросу, под общим названием
«Письма к Марсии» (1837). Марсия, рассудительная, но разочарованная
женщина, не находит утешения в религии, не видит в обществе достойного
человека, с которым она могла бы связать свою жизнь; ее друг, под именем
которого выступит автор писем, советует ей искать идеал в повседневных
делах и, презрев богатство и брак по расчету, прежде всего думать о величии
женского достоинства. «Письма к Марсии» обрели форму морального кодекса, в
котором развиты положения о равенстве женщин и мужчин. «Многие мужчины
стараются теперь проповедовать на основании психологии и физиологии, что
мужской организм выше организма женского… Если женщина ниже мужчины, пусть
ее освободят от всех уз, пусть не предписывают ей ни постоянства в любви,
ни законного материнства, пусть относительно ее уничтожат даже законы,
защищающие жизнь и собственность, пусть против нее ведется война безо
всякой церемонии. Законы, цель и дух которых она будто бы не имеет
возможности оценить так же хорошо, как те, кто их создает, - эти законы
были бы бессмысленными».[xix]
Подобные этические принципы в тридцатых годах XIX века казались
неприемлемыми с точки зрения официальной идеалогии и подвергались суждению
на страницах буржуазной печати. Мнение о неравенстве мужчин и женщин в
умственном отношении взыскалось и на страницах русской печати.
Лев Толстой, опровергая взгляды ретроградов, утверждал, что мужчины и
женщины в одинаковой степени должны служить человечеству: «Равенство в том,
что одно служение столь же важно, как и другое, что одно немыслимо без
другого. Мужчина призван исполнять свой многообразный труд, но труд его
труда только полезен и его работа… когда они совершаются во имя истины и
блага других людей… То же и с призванием женщины: ее рождение, кормление,
взращение детей будет полезно человечеству только тогда, когда она будет
выращивать не просто детей для своей радости, а будущих слуг
человечества».[xx]
Ставя вопрос о положении женщины во французском обществе, Жорж Санд
едва ли не впервые увязывает личную свободу женщины с общей проблемой
социального освобождения. Она утверждает, что независимое положение женщина
может завоевать лишь тогда, когда общественный строй будет основан на
принципах равенства и свободы, когда мужчины наравне с женщинами не будут
ощущать социальный гнет в своей повседневной жизни: «Женщины возмущены
против рабства; пусть они ждут того времени, когда мужчины станут
свободными, так как состояние всеобщего гнета несовместимо со свободой.
Подождите, и ваши идеи восторжествуют. Ждать, быть может, остается недолго,
на что так надеется одна группа людей и чего так страшится другая».[xxi]
Взгляд Жорж Санд на положение женщины в обществе позволяет ей прийти к
выводу, что во времена античности и в эпоху Возрождения женщина занимала
более почетное положение, играла более значительную роль в духовной жизни
государства, нежели, например, при Людовике XV, в эпоху разнузданного
разврата, нанесшую браку смертельный удар.
Всецело поддерживая идею семьи, Ж. Санд вместе с тем осуждает тех, кто
мыслит брак как союз неравных; при таких условиях ретрограды способны
сделать его ненавистным и унизительным.
По мысли автора «Писем к Марсии», корень зла таился не только в
недостатках гражданского кодекса и в извращении нравов. В том, что
униженная женщина с рабской покорностью смирилась со своим положением,
повинна религиозная система воспитания, так как единственной нравственной
поддержкой, предоставленной женщине, была религия, и мужчина, освободившись
от своих общественных обязанностей, почел за благо, чтобы женщина соблюдала
христианские предписания о страдании и молчании.
Жорж Санд слыла нигилисткой в вопросах морали, разрушительницей
семейных устоев, убежденной противницей официального брака. Даже в начале
ХХ века историк французской литературы Луи Мегрон усматривал пагубное
влияние ее романов на нравы французского общества.
Неравенство супружеских пар в зависимости от пола, святотатство,
утвержденное общественными законами, различие обязанностей супругов,
принятое общественным мнением, ложные понятия о супружеской чести и все
нелепые взгляды, проистекающие из предрассудков и неправильных
установлений, всегда будут уничтожать доверие между супругами и охлаждать
их пыл, причем наиболее искренние, наиболее предрасположенные к верности
пары будут прежде других опечалены, напуганы продолжительностью срока
обязательства и быстрее других разочаруются друг в друге. В самом деле,
отречение от личной свободы противно требованию природы и голосу совести,
если оно происходит под чужим давлением, влекущим за собой невежества и
грубости.
Репутация борца за освобождение женщины создала ей во всех кругах
общества много друзей, но еще больше врагов. Романтическая прелесть,
которые были исполнены ее героини, соблазнила не одно женское сердце своей
проповедью свободы. Поколебать семью в 30-х годах XIX века. В разгар
реакции, такое свободное отношение к институту брака значило нанести удар
одному из основных устоев буржуазного строя.
Гейне писал: «Ее произведения, которые потом разлились по всему свету,
осветили не одну темницу, лишенную всякого утешения, но зато они же сожгли
губительным огнем и много тихих храмов невинности».[xxii]
В «Истории моей жизни» Ж. Санд пишет о том, что ее разрыв с мужем в
1831 году был выражением протеста не только против конкретного человека,
сколько против общественной традиции, которой был подчинен и этот человек.
Для него было невозможно, оставаясь в рамках этого закона, сделать что-
либо, что могло бы прекратить или облегчить состояние унизительной
зависимости, на которую ее обрекал традиционный семейный уклад. Очевидно,
вполне зрелые взгляды Ж. Санд в момент написания «Истории моей жизни»
позволили ей обобщить свою семейную драму в более широком социальном плане,
чем она могла сделать в 1831-1832 годах, едва начав свою общественную
деятельность. Тем не менее уже тогда она в своей жизни ищет освобождения не
от человека, с каким ее связывает закон, а от ложной общественной морали,
пренебрегающей истинным счастьем индивида.
Жорж Санд умерла в 1876 году, когда ее писательская слава прочно
утвердилась во Франции и за ее пределами. Имя Жорж Санд неотделимо от
блестящего периода французской литературы XIX века. Виктор Гюго в своем
надгробном слове говорил: «Я оплакиваю мертвую и приветствую бессмертную. Я
любил ее, восхищался ею, благоговел перед ней… Я славлю ее за то, что она
была великой, и благодарю ее за то, что она несла людям добро… Разве мы ее
потеряли? Нет… Великие люди исчезают, но не превращаются в прах… Жорж Санд
была мыслью; она вне плоти, и вот она свободна; она умерла, и вот она жива.
Жорж Санд останется гордостью нашего века и нашей страны».[xxiii]



1.2. Жорж Санд и И.С. Тургенев. Параллели взглядов на проблему женской
эмансипации

Романы и публицистические сочинения Жорж Санд были восторженно
восприняты в XIX веке самыми выдающимися писателями и критиками России. Эта
популярность великой писательницы и ее влияние на русскую литературу
особенно прослеживается в творчестве писателей «натуральной школы» и прежде
всего И.С. Тургенева, что будет рассмотрено нами ниже.
Достоевский утверждал: «…Все то, что в явлении этого поэта составляло
«новое слово», все, что было «всечеловеческого», - все это тотчас же в свое
время отозвалось у нас, в нашей России, сильным и глубоким
впечатлением».[xxiv]
Тургенев определил в западноевропейской литературе два рода романов,
названных им «сандовским» и «диккенсовским». Подобного рода классификация
жанра красноречиво свидетельствовала о широкой популярности произведений
Ж. Санд и высоком авторитете ее имени.
Мечты и идеалы французской писательницы были близки и дороги ее
русским собратьям по перу. Писемский, назвав одну из глав своего романа
«Люди сороковых годов» - «Жоржзандизм», засвидетельствовал распространение
в русском обществе идей Жорж Санд, суть которых выражена им в следующем
заключении: «Она представительница и проводница в художественных образах
известного учения эмансипации женщин, …по которому, уж конечно, миру
предстоит со временем преобразоваться».[xxv]
Натуральная школа преклонялась перед Ж. Санд прежде всего потому, что
ее героини вступают в открытую и мужественную борьбу с буржуазным
обществом, его моралью и установлениями во имя человеческих прав униженной
этим обществом личности. Ее произведения стали интенсивно переводиться и
одобрительно оцениваться в России с 1842 года, особенно журналом
«Отечественные записки». Печатались произведения Ж. Санд: «Орас», «Андре»,
«Жанна», «Теверино», «Жак», «Товарищу круговых поездок по Франции» (с
большим сокращением), «Грех господина Антуана» и другие.
Идеи Ж. Санд были созвучны многим писателям натуральной школы. Критика
Белинского подготовила почву для прямой постановки актуальных
эмансипаторских проблем (о необходимости полной перемены взгляда на
предназначение женщины).
Следы влияния Ж. Санд заметны в повестях ее откровенных подражателей:
«Неосторожное слово», «Безобразный муж» Н. Станицкого (А.Я. Панаевой), «Без
рассвета» П. Кудрявцева, «Полинька Сакс», «Лола Монтес» А. Дружинина,
«Родственники» И. Панаева. Сандовские мотивы выражались главным образом в
отстаивании прав женщины выбирать себе суженого, разрывать ложные брачные
путы. Герой в русской повести не коварный и циничный Реймон, он не изменит
героине, это определенно родной брат Ральфа Брауна, верно опекающего
Индиану Дельмар во всех ее злоключениях. Героиня А.Я. Панаевой произносит
одну из излюбленных тирад Ж. Санд: «Нет, я поняла, что женщине нужно
родиться с правами, чтобы свободно дышать в этом обществе, куда завело меня
честолюбие мужа и моя ветреность! Мы, пришельцы, жалкую роль играем посреди
них. Да и скажите мне, ослепленные женщины, чего желаете вы, что хотите вы
найти там? Разве в балах и роскоши вы найдете себе счастие?.. Внешним
блеском можно удовлетворить дикаря, а не мыслящего человека…»[xxvi]
У Ж. Санд женщина всегда сильнее, благороднее мужчины. При всех
несчастьях она одерживает над ним моральную победу. В 40-х годах сильно
понизился престиж героев и сильно возвысилось самосознание героинь.
Натуральная школа настойчиво искала обыденных, будничных, подлинных
коллизий и их разрешения. И здесь уже начинался отход от специфической
жоржсандовской трактовки проблемы эмансипации.
Ж. Санд стремилась дополнить критику существующих порядков утопий,
идеальными отношениями. Но так как в России уже слишком трезвым был реализм
натуральной школы, то сладкие, идиллические, надуманные концовки романов
Ж. Санд не принимались. Сколько ни старалась она убеждать, что человек,
разуверившийся в обществе, может бежать из него и быть свободным,
писательница сама часто проговаривалась – реальность торжествовала над
утопией. Это чутко уловил Тургенев.
В начале 1850-х годов Тургенев оказывается на литературном распутье.
Стремясь к «спокойным линиям» «объективного» творчества, т.е. к роману, но
будучи не слишком уверен в своих силах, Тургенев ищет опоры в русской и
западноевропейской литературах. Но Пушкин и Гоголь кажутся ему
недосягаемыми образцами, а художественная практика известнейших на Западе
писателей-современников (Бальзак, Гюго) явно не соответствует его
эстетическим вкусам и склонностям. Размышляя о возможных путях развития
русского романа, Тургенев отвергает также обстоятельный исторический роман
Вальтера Скотта, как уже несовременный, отживший свой век и потому
непригодный в русских условиях. Об историческом же романе Дюма,
занимательном, но лишенном подлинной правды и глубины содержания, Тургенев
отзывается с полным пренебрежением. В конце концов писатель останавливается
на двух типах романа – сандовском и диккенсовском. «Эти романы, - пишет он,
- у нас возможны и, кажется, примутся». Все эти мысли Тургенев высказывал в
переписке с современниками (П.В. Анненковым, В.П. Боткиным, семейством
Аксаковых) и главным образом в критической статье о романе Евгении Тур
«Племянница», напечатанной в 1852 году.
Долгое время творчество Жорж Санд было близко Тургеневу. Вследствие
этого анализ проблем становления и жанрового своеобразия романного
творчества Тургенева в иных случаях немыслим без обращения к художественной
манере Жорж Санд, без сопоставления ее произведений, с указанной точки
зрения, с некоторыми его романами и в особенности с первым из них – романом
«Рудин».
Как известно, попытки такого рода уже предпринимались. Прежде всего
следует упомянуть о работах Вл. Каренина (Стасовой-Комаровой), в которых
роман «Рудин» бегло сопоставляется с романом «Орас» (1843).
Исследовательница приходит к выводу, что образ Дмитрия Рудина представляет
собой ни больше ни меньше как русскую вариацию жорж-сандовского фразера
Ораса; что Наталья Ласунская, Волынцев и Лежнев, в свою очередь, если не
«списаны», то во всяком случае очень похожи, соответственно, на персонажей
Ж. Санд Марту, Поля Арсена и Теофиля. «Главное, - утверждает она, - не в
этих отдельных сходствах действующих лиц, а в общем ходе рассказа и в
отношении обоих авторов к своему герою: развенчание человека слова перед
людьми простого сердца, горячего чувства, честного, хотя и скромного дела».
«Это, - продолжает автор, - любимая тема Жорж Санд: противопоставление двух
типов: типа, который Аполлон Григорьев называет типом хищным и типа
смирного… т.е. людей, поглощенных своей личностью, умных, рефлектирующих,
эгоистов или половинчатых, холодных или слабовольных, неспособных предаться
одной идее, одному горячему чувству, людей ума, оказывающихся
несостоятельными перед людьми воли и сердца. Эта идея проходит, что
называется, красной нитью через все почти романы Жорж Санд, от «Индианы» и
до «Вальведра» или прелестной «Марианны Шеврез»… и она же является
господствующей в произведениях Тургенева, от «Свидания» в «Записках
охотника» и «Аси» до «Клары Милич», не говоря уже о «Вешних водах» или
«Якове Пасьенкове»…».[xxvii]
Ключом к пониманию того, как подчас своеобразно и неожиданно
использовались идейно-художественные традиции Жорж Санд в пору изначального
формирования романа Тургенева, является уже упомянутая статья о
«Племяннице». Но суждения о Ж. Санд вряд ли могут быть правильно поняты при
изолированном анализе, вне их связи с целым рядом других высказываний
писателя по тому же поводу. Поэтому прежде следует остановиться на
характеристике некоторых главных моментов из истории восприятия Тургеневым
личности и творчества Жорж Санд в разные годы его жизни.
Интерес Тургенева к идеям и образам Жорж Санд наметился, как и у
большинства крупных деятелей русской литературы, его современников
(Белинский, Салтыков-Щедрин, Герцен, Достоевский, Писемский, Гончаров и
др.), в сороковые годы и сказался определенными последствиями в цикле
очерков «Записки охотника».
В связи с этим часто цитировалось, например, письмо Тургенева к Полине
Виардо (5 (17) января 1848 г.), в котором он восхищается «описанием
осеннего дня» в романе «Франсуа Найденыш» (1847-1848). «У этой женщины, -
писал Тургенев о Ж. Санд, - есть дар передавать самые тонкие, самые
мимолетные впечатления твердо, ясно и понятно; она умеет рисовать даже
благоухания, даже мельчайшие звуки».[xxviii] Мастерство Жорж Санд в этой
области, свойственный ей психологизм и проникновенный лиризм пейзажа
находим живейший и родственный отклик у Тургенева, закрепляли в его
воображении впечателния, порожденные русской природой, изображениями
которой изобилуют «Записки охотника». В пору их создания несомненное
влияние на Тургенева оказывало и народолюбие Жорж Санд, выражавшееся в
мягкой, поэтически-женственной форме. В связи с этим один из исследователей
отмечал в очерках «Хорь и Калиныч» и «Касьян с Красивой Мечи» определенную
перекличку с изображениями крестьян в романе Жорж Санд «Мопра» (1837).
Впоследствии писатели как бы поменялись ролями. В 1872 году Ж. Санд
напечатала свой очерк «Пьер Боннен», сопроводив его восторженным
посвящением Тургеневу. Рассказывая о глубоком впечатлении, произведенном на
нее «Записками охотника», с которыми она познакомилась довольно поздно по
несовершенному переводу Шаррьера, Ж. Санд с особой теплотой
охарактеризовала в этом посвящении свойственное Тургеневу «чувство
трогательной доброжелательности», которым, по ее словам, «не обладали
другие» русские «поэты и романисты… Вы – реалист, умеющий все видеть, поэт,
чтобы все украсить, и великое сердце, чтобы всех пожалеть и все
понять».[xxix] А еще через два года, прочтя повесть «Живые мощи», Ж. Санд,
по словам П.В. Анненкова, писала Тургеневу: «Учитель, - все мы должны
пройти вашу школу!»[xxx]
Итак, в пору создания «Записок охотника» и позже Тургенева сближало с
Жорж Санд присущее им обоим уважение к человеческой личности вообще и в
особенности – к личности угнетенной.
Благородный гуманизм Жорж Санд нередко придавал особую окраску
тургеневской этике, его высказываниям по вопросам литературно-общественной
жизни его эпохи. В феврале 1856 года Тургенев чуть не поссорился с
Л.Н. Толстым, который «заобедом у Некрасова… по поводу Ж. Санд высказал
столько пошлостей и грубостей, что передать нельзя».[xxxi] Д.В. Григорович,
присутствовавший на этом обеде, рассказывает в своих воспоминаниях, что
Толстой объявил себя «ненавистником» Жорж Санд, «прибавив, что героинь ее
романов, если б они существовали в действительности, следовало бы, ради
назидания, привязывать к позорной колеснице и возить по петербургским
улицам».[xxxii]
Как видно из этих воспоминаний, Тургенев в споре с Толстым горячо
вступился за Ж. Санд, пропагандировавшую в своих романах идеи женской
эмансипации. И это несмотря на то, что в его собственной повести «Два
приятеля» уже была нарисована эмансипированная вдовушка Софья Кирилловна
Заднепровская – прообраз будущей карикатурной Евдоксии Кукшиной. В декабре
1856 года Тургенев признавался А.В. Дружинину, что при встрече с Ж. Санд он
не смог бы сказать ей «о падении ее (без сомнения) плохой пьесы…». Еще
более характерное признание можно найти в одном из писем Тургенева к самой
Ж. Санд (18 (30) октября 1872 г.): «…по дороге в Ноан я намеревался сказать
вам, сколь велико было ваше воздействие на меня как писателя… на сей раз я
хочу сказать вам, как я был взволнован и горд, когда читал то, что Ж. Санд
написала о моей книге, и как я был счастлив тем, что она пожелала это
сделать. У Шиллера есть такие стихи:
«Кто жил для лучших людей своего времени,
Тот жил для всех времен.»
И вот сейчас я устал от жизни, вы подарили мне частицу своего
бессмертия!»[xxxiii] В 1876 году, возмущенный равнодушием русской прессы,
не почтившей памяти скончавшейся Ж. Санд, Тургенев в письмах к Флоберу и в
редакцию газеты «Новое время» называл ее «великой писательницей», оказавшей
«на русскую публику… наибольшее влияние… щедрой, благоволящей
натурой».[xxxiv]
Было бы, однако, большой ошибкой забывать о существенных различиях в
отношении писателя к личности Ж. Санд и ее творчеству. Сам Тургенев в
статье-некрологе для «Нового времени» говорит по этому поводу следующее:
«Когда, лет восемь тому назад, я впервые сблизился с Ж. Санд, восторженное
удивление, которое она некогда возбудила во мне, давно исчезло, я уж не
поклонялся ей…».[xxxv] Дата отхождения Тургенева от Ж. Санд относится где-
то ко времени до создания романа «Отцы и дети». Приблизительно такими
соображениями руководствовались и критики, высказывавшие суждения по
проблеме Ж. Санд – Тургенев: в своем анализе они обычно не выходили за
хронологические рамки создания романа «Накануне».
«Несмотря на то что Елена была превознесена выше облак ходячих как
лучший, как необыкновенно художественный тип русской «женщины-гражданки», -
писал Буренин В., - в замысле и компоновке этого типа, если говорить всю
правду, Тургенев позаимствовался из таких книжных источников, как романы
Жорж Санд, гораздо больше, чем из наблюдений над действительными русскими
женщинами. Несомненно также, что в нервической, слегка надорванной Елене
довольно искусственной «приподнятости», что ее quasi – гражданский облик,
если всмотреться в него поглубже, представляется немного «сделанным», хотя,
конечно, сделанным с большим искусством и с искренним увлечением».[xxxvi]
Но, несмотря на такие ядовитые замечания, критику удалось верно указать на
некоторые признаки жоржсандизма в «Накануне». Они сквозят в таких чертах
психологического облика тургеневской Елены, как восторженная экзальтация,
нервический темперамент и, главным образом, жажда «деятельного добра». Все
эти признаки отличают поведение многих героинь Жорж Санд и, по словам
Тургенева, поведение ее самой.
Через несколько лет по существу аналогичные суждения, но в более
мягкой форме и с более широкими обобщениями были высказаны в «Критическом
этюде» Ю. Николаева. Возражая Тургеневу, называвшему Елену новым типом в
русской жизни, критик писал: «Но это не был новый тип, не только в русской
жизни, но даже и в русской литературе – не говоря уже о французской. В
романах Жорж Санд так усердно читавшихся и у нас, давно уже выводился
подобный тип – и, быть может, не без влияния Жорж Санд этот женский тип
сформировался и в русской жизни, со своеобразною, конечно, окраской и со
своеобразными очертаниями… существенные черты женщин и девушек этого типа
заключаются, по свидетельству самого Тургенева… «в смутном, хотя сильном
стремлении к свободе» и в искании «героя», которому бы девица или дама
«могла предаться».[xxxvii] Мысль Ю. Николаева о широком воздействии Жорж
Санд на русскую литературу и русскую действительность вообще впоследствии
была развита в работах Л.В. Пумпянского, который подчеркивал выдающуюся
роль романистики «великой француженки» в истории развития освободительного
движения в России, в «сложении того типа женщины, который выдвинул
незабвенную фалангу революционерок 60-х и 70-х годов».[xxxviii] Вместе с
тем, не ограничиваясь указаниями на роман «Накануне», Л.В. Пумпянский
утверждал, что образы героинь Ж. Санд стояли «над колыбелью» всех
тургеневских женщин, ищущих деятельности, и в особенности тех из них,
которые находят эту деятельность в революционной борьбе.
И все же как художественное целое роман «Накануне» находится вне сферы
влияния Ж. Санд. В период создания и этого романа Тургенев уже «не
поклонялся ей».
В свете процитированных высказываний Тургенева о Жорж Санд как должное
воспринимается логика двойственного отношения к ней в статье о
«Племяннице». Тургенев выдвигает ее роман в качестве некоего образца для
начинающего русского романиста, подчеркивает с несомненным знаком плюс одну
из типологических особенностей ее творчества. Так, говоря о повести Евгении
Тур «Дом», Тургенев отмечает, что в ней «попадаются места, несколько
напоминающие Жорж Санд, - места, дышащие глубокой тревогой разгорающейся
страсти».[xxxix] Такие же «места» встретятся в дальнейшем в собственном
творчестве Тургенева – в романах «Рудин», «Дворянское гнездо» и «Накануне».
С другой стороны, в статье чувствуется и совершенно иная, критическая,
тенденция в отношении творчества Ж. Санд.
Роман «Племянница» является зачастую только удобным поводом для
нападения на женский роман в целом и в особенности на ту его разновидность,
которая получила широкое распространение и признание среди русских
читателей благодаря писательской деятельности Ж. Санд. Прежде всего, ряд
конкретных критических замечаний, высказанных по адресу Евгении Тур и
вообще по адресу женщин-писательниц, имеет явное или скрытое, но в том и
другом случае непосредственное отношение к Ж. Санд. Так, «в женских
талантах» - причем при этом не делается исключения и для «самого высшего у
них – Жорж Санд» - подчеркивается «что-то неправильное, нелитературное,
бегущее прямо из сердца, необдуманное, наконец, - словом, что-то такое, без
которого они бы на многое не покусились и, между прочим, на четырехтомный
роман».[xl]
Критическим отношением к русской и зарубежной «женской» беллетристике,
просвечивающим в анализе романа «Племянница», как бы предуказаны некоторые
характерные особенности в принципах формирования сюжетно-композиционной и
образной системы «Рудина». В «Рудине» определенно чувствуется и тяготение к
традиционным композиционным формам романа Ж. Санд и, в еще большей степени,
активное отталкивание от них.
Внешне схема любовной коллизии в романе Тургенева
(Наталья–Рудин–Волынцев) выглядит как сжатое во времени и пространстве
повторение «избитых» сюжетно-композиционных положений женского романа,
высмеянных самим же писателем в статье о «Племяннице». Наталья Ласунская
страстно увлекается блестящим Рудиным, пренебрегая верным, но неэффективным
Волынцевым, но, в конце концов, вполне разочарованная, возвращается к
последнему. В ходе любовной коллизии каждый ее участник отдельными чертами
своего характера или поведения в тех или иных конкретных ситуациях
обязательно напоминает героев Ж. Санд. Но имеющимся совпадением не стоит
придавать большого значения, так как в «Рудине» нередко происходят вещи,
почти невозможные в «женском» романе. Так, по принципу контраста изображено
благополучное завершение любовного конфликта между Волынцевым и Натальей: в
нем нет приторного апофеоза любви – обычного лейтмотива аналогичных сцен в
критикуемой Тургеневым беллетристике (наиболее характерна в этом отношении
концовка «Индианы», первого и, пожалуй, самого слабого романа Жорж Санд).
Союз Натальи с Волынцевым изображается как почти будничное явление –
сдержанно и лаконично, с присущими Тургеневу реалистическим тактом и
чувством меры.
Известная зависимость Тургенева от Жорж Санд, оказавшаяся в
заимствовании некоторых приемов композиции, не вызывает особых сомнений.
Иногда ощутима преемственность и в принципах изображения главных и
второстепенных героев в романах «Рудин» и «Накануне». Вместе с тем очевиден
и другой, несравненно более важный итог: в творческой практике Тургенева, в
особенности при создании «Рудина», уже налицо художественная полемика с
Жорж Санд, действенная, широко задуманная, углубленно реалистическая
огласовка жанра и образной системы ее романа.
Характеристику связей Тургенева с Жорж Санд в области построения
романа уместнее всего закончить словами французской писательницы: «…ни один
ум не бывает тождествен другому и никогда одни и те же причины не вызывают
в разных умах одинаковых следствий; поэтому многие мастера могут
одновременно стремиться переда

Новинки рефератов ::

Реферат: Социально-экономический потенциал села (Социология)


Реферат: Театр Островского (Искусство и культура)


Реферат: Проектирование сварочно-наплавочного участка ЦРМ хозяйства (АО) (Предпринимательство)


Реферат: Мормоны - кто они и откуда они? (Религия)


Реферат: Манипулятивные технологии в системе массовых коммуникаций (Масс-медиа и реклама)


Реферат: Конституцiя США та реальнi права громадян (Право)


Реферат: Проблемы развития аудита в России (Бухгалтерский учет)


Реферат: Повышение производительности компьютерных систем (Программирование)


Реферат: Рост и развитие видов рода Acer в условиях интродукции (Сельское хозяйство)


Реферат: Билеты по истории России (История)


Реферат: Принципы воспитания, как основные теоретические положения процесса воспитания и их характеристика (Педагогика)


Реферат: Гендерная психология (Психология)


Реферат: Учет операций по начислению амортизации (износа) основных средств и нематериальных активов (Бухгалтерский учет)


Реферат: Испытание и обеспечение надёжности ДЛА (Авиация)


Реферат: Преступления против собственности (Уголовное право и процесс)


Реферат: Образование Рима (История)


Реферат: Влияние пуританства на общественно-религиозное сознание Англии в 18 веке (История)


Реферат: Автоматизация учета продажи товаров в ООО "Мастер-СД" (Программирование)


Реферат: Государственное право (Право)


Реферат: Аттракция как механизм социальной перцепции (Социология)



Copyright © GeoRUS, Геологические сайты альтруист